Он оставил статью сеньору Педру и ушел. Он чувствовал себя без сил, и в животе у него страшно бурлило. Подумал, что неплохо бы съесть бутерброд в кафе на углу, но спросил только лимонад. Потом взял такси и попросил довезти его до Собора. В дом он входил с опаской, боясь, что кто-то дожидается его там. Но в доме никого не было, только мертвая тишина. Он зашел в спальню посмотреть на белую простыню, которой было накрыто тело Монтейру Росси. Потом взял маленький чемодан и положил туда самое необходимое и папку с некрологами. Пошел к книжному шкафу и стал просматривать паспорта, принесенные Монтейру Росси. Наконец он нашел один, то, что нужно. Это был замечательный французский паспорт, отлично сделанный, с фотографией толстого человека с мешками под глазами, и возраст совпадал. Его звали Будэн, Франсуа Будэн. Ему это показалось красивым именем, Перейре. Он сунул паспорт в чемодан и взял портрет жены. Тебя я беру с собой, сказал он ему, тебе лучше поехать вместе со мной. Он положил его лицом вверх, чтобы легче дышалось. Потом огляделся вокруг и посмотрел на часы.
Надо было поторапливаться, «Лисабон» должен вот-вот выйти, и времени терять было нельзя, утверждает Перейра.
25 августа 1993
Примечание
Доктор Перейра впервые посетил меня однажды вечером в сентябре 1992-го. В то время он еще не звался Перейрой, еще не обрел определенных черт, а был чем-то расплывчатым, ускользающим и туманным, но уже тогда у него было твердое намерение стать героем романа. Это был пока что один персонаж в поисках автора.[26] Не знаю, почему он выбрал именно меня в качестве повествователя. Одно из возможных предположений, что за месяц до того, знойным августовским днем в Лисабоне я тоже нанес визит. Утром, купив местную газету, я прочел сообщение о том, что в госпитале Ли-сабонской Божьей Матери умер один престарелый журналист и проститься с телом можно будет в больничной часовне. Раскрывать имя этого человека я считаю неудобным. Скажу только, что то был человек, с которым я был шапочно знаком в Париже в конце шестидесятых, когда он, будучи португальским изгнанником, работал в одной парижской газете. Человек этот был профессиональным журналистом у себя в Португалии в сороковые – пятидесятые годы, при диктатуре Салазара. Ему удалось сыграть злую шутку с салазаров-ской диктатурой, опубликовав в одной португальской газете убийственную сгатью против режима. Потом у него, естественно, возникли серьезные осложнения с полицией, и он вынужден был избрать путь изгнанника. Я знал, что после шестьдесят четвертого, когда в Португалии восторжествовала демократия, он вернулся в свою страну, но больше я его не встречал. Он перестал писать, вышел на пенсию, как он жил, не знаю, к сожалению, все забыли о нем. В тот период Португалия жила бурной жизнью страны, только-только обретающей демократию после пятидесяти лет диктатуры. То была молодая страна, и правили ею молодые. Никто не вспоминал больше о старом журналисте, который со всей решимостью оказал сопротивление салазаровской диктатуре.
Я пошел проститься с телом в два часа дня. В больничной часовне было пусто. Гроб стоял открытым. Тот господин был католиком, и на груди у него покоился деревянный крест. Я постоял подле гроба минут десять. Это был плотный, скорее даже толстый старик. Когда я познакомился с ним в Париже, это был мужчина лет пятидесяти, легкий и стремительный. То ли старость, то ли тяготы жизни превратили его в тучного и вялого. В изножье гроба, на маленьком пюпитре, лежал раскрытый журнал с подписями посетителей. Там было всего несколько имен, но ни одного из них я не знал.
В сентябре, как я уже говорил, Перейра нанес мне ответный визит. Так, сразу, я даже не сообразил, что мне сказать ему, и тем не менее понимал, хотя и смутно, что тот расплывчатый образ, который представился мне под видом литературного персонажа, был символом и метафорой: этакая фантастическая транспозиция того старика журналиста, с которым я ходил проститься. Я был растерян, но принял его радушно. В тот сентябрьский вечер я смутно понимал, что одна душа, носившаяся в пространстве эфира, нуждается во мне, чтобы рассказать о себе, описать сделанный ею выбор, ее страдания и жизнь. В тот блаженный промежуток, который предшествует моменту засыпания и который является для меня самой неподходящей площадкой для приема посетителей, тем более из числа моих литературных персонажей, я сказал ему только, что пусть заходит, что может довериться мне и рассказать свою историю. Он вернулся, и я сразу же нашел ему имя: Перейра. По-португальски Перейра значит «грушевое дерево» и, как все названия фруктовых деревьев, указывает на еврейское происхождение, точно так же как в Италии еврейские фамилии образуются от названий городов. Этим я хотел воздать дань народу, который оставил столь глубокий след в португальской культуре и претерпел столько несправедливостей от Истории. Но был и другой мотив, чисто литературного свойства, маленькая интермедия Элиота под названием «What about Pereira?»,[27] в которой две подруги постоянно упоминают в разговоре таинственного португальца по имени Перейра, о котором мы так ничего и не узнаем толком. О моем Перейре, напротив, я понемногу узнавал все больше и больше. Во время своих ночных визитов он подолгу рассказывал мне, что был вдовцом, что у него больное сердце и как он несчастлив. Что любит французскую литературу, в особенности католических писателей периода между двумя войнами, как, например, Мориака и Бернаноса, что одержим мыслью о смерти, что самым близким его конфидентом был францисканец, которого звали отец Антониу, которому он с робостью признавался, что он вероотступник, потому что не верит в воскресение плоти. А потом исповеди Перейры в сочетании с воображением автора этих строк доделали остальное. Я выбрал для Перейры решающий месяц его жизни – знойный месяц август 1938-го. Я мысленно вернулся в Европу накануне катастроф: Второй мировой войны, гражданской войны в Испании и наших собственных трагедий недавнего прошлого. И летом девяносто третьего, когда Перейра, ставший уже моим закадычным другом, рассказал мне свою историю, я сумел записать ее. Я написал ее в Веккьяно за два месяца – тоже знойных – напряженной, истовой работы. По счастливому стечению обстоятельств я закончил последнюю страницу 25 августа 1993 года. И мне захотелось запечатлеть эту дату на листе, потому что для меня это был знаменательный день: день рождения дочери. Мне это показалось знаком, знамением. В счастливый день рождения моего ребенка рождалась, благодаря силе и искусству письма, история одного человека. Возможно, в непостижимом переплетении событий, уготовленном нам богами, все это тоже имеет свое значение.
Антониу Табукки
